Не хотелось быи затрагивать эту тему, но уж слишком много нагорожено домыслов вокруг жестокости гражданской войны, 37-го года, репрессивных кампаний перед Великой Отечественной и после Победы.
Я не стану копаться в цифрах: их разброс широко представлен у С. Мельгунова,есть и в других документальных работах, и уж совсем в фантастическом ключе — у Александра Солженицына. Я думаю, томов премногих тяжестей — сравнительно небольшое письмо М. Шолохова 1930-го года к Сталину, где писатель с болью в сердце пишет о происходящем на его родном Дону, достаточно пострадавшем в период коллективизации и последующие годы.
Это хорошо известно.
Я о другом. О том, что репрессии не были придуманы кем-то для удовлетворения своих кровожадных инстинктов. У них — своя историческая основа.
Приведу несколько суждений из недавней истории.
Изучая жизненный путь политических деятелей, причастных революциям 1917 года, я невольно обратил внимание: явные, убежденные враги Советской власти, призывавшие разжигать ненависть к большевикам и вести с ними беспощадную борьбу, уходили в мир иной чаще всего в Париже или других, менее известных городах и городках Франции, или в Праге, бывшей в те годы пристанищем русской эмиграции.А вот жизненный путьяростных революционеров, в том числе большевиков, сыгравших заметные роли в Октябрьском вооруженном восстании, чаще всего обрывался трагически где-нибудь в Медведевском лесу, близ Орла, в Верхнеуральске, другихпровинциальных дебрях России, которая в переломном 1937-м, по иронии судьбы отмечала 20-летний юбилей Великой Октябрьской социалистической революции, совершенной этими людьми под лозунгом социальной справедливости.
Может быть, Медведевский Лес уже и не близ Орла: города стремительно разрастаются, а леса не менее быстро отступают.