– Нужно отобрать у мальчика ножик, правда? – продолжал он в том же тоне и вдруг громко позвал: – Капитан Стикс!

Если предки капитана выбрали именно такую фамилию, чтобы в решающий момент испортить мне настроение вполне уместной ассоциацией, – они просчитались. Нельзя испортить то, что уничтожено до полного исчезновения.

– Замолчи, идиот, – ответил рассерженный голос откуда-то сзади. – Ты что, хочешь, чтобы...

– Будьте спокойны, капитан, – отвечал этот тип, ни на секунду не спуская с меня глаз. – Он – мой. Мы с ним здесь, у радиорубки. Правда, у него нож. Но я сейчас отберу.

– Ты уверен? Ты не упустишь его? Ну давай... – Капитан говорил как человек, удовлетворенно потирающий руки в предвкушении десерта. Судя по акценту, это был австриец или немец. – Но будь внимателен, – продолжал он. – Этот нужен мне живым. Жак! Генри! Крамер! Все сюда! Быстро!

– Живьем, – сладким голосом уточнил стоящий передо мной человек, – значит, не совсем мертвым. – Он снова пососал ранку на руке. – Если ты будешь паинькой и сам отдашь ножик, я кое-что предложу тебе...

Я не стал слушать его ни секунды. Я знал все, что он может мне предложить: сейчас я должен развесить уши и задуматься о своей судьбе, а он в это время обрушится на меня всем телом и повалит на палубу, после чего матросам только и останется, что отскабливать меня от досок. Если, конечно, на этом корабле есть матросы, способные драить палубу.

Я не стал мудрить. Шагнув вперед, я блеснул ему в глаза лучом фонарика. Он моргнул, и этого мгновенья мне хватило, чтобы лягнуть его в место, которое столь многофункционально, что может быть использовано еще и как болевая точка.