- Ты строитель, - говорил я ему тогда, - ты же обязан быть реалистом, а сам проповедуешь, как чревовещатель в цирке.

- Про цирк - молчи. Вы все думаете, что цирк - это тюлени и Кио. А цирк - это арена, для цирка Гомер писал.

- Гомер писал для себя.

- Для себя моя племянница пишет, она только пять букв знает. А вот ты мне можешь объяснить, зачем сюда в тайгу завозить сборно-щелевые дома, когда лес на просеках без толку лежит? Почему не строить здесь коттеджи двухэтажные, красивые, вписанные в красоту тайги? Почему надо возить сюда уроды-шкафы из Москвы, а не сделать в коттеджах стеллажи из кедра или пихты? Ты мне можешь это объяснить?

- Не могу.

- Можешь. Просто тебе лень. Все наши неурядицы от лени. Я хочу, чтобы здесь, рядом с рельсами, выросли голубые города, понимаешь ты? Мне не нужны алюминий и стекло. Мне нужен лес, а он тут есть. Даровой. Я хочу сделать здесь поселки из розового кедрача, я хочу обставить дома мебелью, сделанной здесь же, за верстаками. Я хочу, чтобы было все красиво, понимаешь?

Он вышел на крыльцо и поманил меня пальцем. Я стал рядом с ним и сразу вспомнил Пастернака: "Надмирно высились созвездья в туманной бездне января..." Сторожевые будки покосились, а если налетал ветер, они скрипели, как мачты затонувшего корабля. По нафталинному насту снега петляли пьяные следы хитрого зайца. Луна светила хорошо поставленным театральным светом, делая тайгу нереальной и декоративной, как задник в театре.

- Я понимаю художника, - задумчиво сказал прораб, - он любит работать на чистом холсте. Вот мой холст, - он кивнул на тайгу, - и я обещаю тебе сделать здесь неплохую картину, как бы мне ни пришлось воевать за это.