Не писали, что те, чьим трудом с т о я л а Россия, жили в условиях немыслимых, жутких.
Не писали, что в России самая короткая продолжительность жизни; что фабричный на семью в пять душ имел восемь квадратных метров барачного жилья, мяса не знал, рыбу - только в престольные праздники; не писали, что семья крестьянина пила чай "вприглядку", зачарованно глядя на кусок сахара посреди стола.
Не писали о графе Льве Толстом и Максиме Горьком - смутьяны, брюзжат, сами не знают на что; не вспоминали Чехова - "нет пророка в отечестве своем"; ни словом не обмолвились о Чернышевском, Некрасове, Писареве, Глебе Успенском; "Властный, державный, боже, царя храни" играли повсюду, но Глинку замалчивали - пьяница, эмигрант, в Берлине помер, отринул Русь-матушку.
И уж конечно ни слова не было сказано в официальной прессе о тех, кто воистину думал о будущем, - о русских марксистах.
А о том, чтобы в торжественных декларациях вспомнить о десятках тысяч революционеров, томившихся в Сибири, Забайкалье, Вологде, Якутии, - об этом и речи быть не могло: "Зачем омрачать торжества, надобно ли привлекать внимание к безумцам, увлеченным бредовыми идеями, которые православная община никогда не принимала и не примет?!"
Запрещено было поминать о стачках и демонстрациях, на которые выходили русские рабочие под красным знаменем, с пением "Интернационала", поднимаясь на защиту интересов трудящихся всех национальностей, населявших Россию.
...Пьяно и бездумно - при внешней документированной и вроде бы убедительной помпезности - праздновали двадцатый век; рисовали новорожденного в поддевке и лакированных сапожках, на летательном аппарате, в синематографе, на палубе громадного "Титаника", в сумасшедшем лондонском метрополитене, на крыше десятиэтажного нью-йоркского небоскреба...
Предрекали тысячелетие династии Романовых, говорили о традиционности дружбы с мил-другом кайзером Вильгельмом, потешались над задымленной, чумной "англичанкой, которая гадит", вышучивали парижских вольнодумцев и японских "ходи-ходи", гордились могуществом и простором империи.