У него было худое, продолговатое лицо, рыжеватые усики, часто мигающие светлые глаза и белые, коротко остриженные волосы. Одной рукой он механически дергал портупею шашки, выпячивая грудь, другой уперся в колено и застыл так, рассеянно оглядывая стол. Через мгновение глаза его остановились на развернутой книге, метнулись и замерли, прикованные крупным, ясным заглавием журнала.

Взволнованный Ганс ожесточенно ткнул пером в повестку и прорвал бумагу.

- Леший! - вскричал он, - перо не годится. Не пишет. Дайте-ка ваш карандашик... Есть у вас?

Он повернулся ко мне и, пока я вынимал из записной книжки карандаш, полицейский смущенно перебегал взглядом с затылка Ганса на обложку журнала. Потом медленно, осторожно закрыл книгу и вытянул ноги, рассматривая потолок комнаты.

- Карандашиком, знаете, неудобно... - виновато протянул гость. - Уж будьте добры - чернильцами...

- Не искать же мне сейчас перьев, - недоумевающе буркнул Ганс. - Да и не знаю, где они. Как же быть?

- А вы... того... - оживился полицейский, улыбаясь и взглядывая на меня, - карандашик в чернильца обмакните и этаким манером распишитесь...

- А ведь в самом деле! - рассмеялся Ганс. Затем он спросил:

- Зачем меня просят в участок?

- А... так, пустяковина. Насчет подписки о невыезде.

- А-а... ну, вот-с, получите...

Полицейский встал.

- Так до свидания, - сказал он, надевая фуражку. - Будьте благополучны...

- Вам того же...

Он вышел, тихо притворив дверь.

- Вот дубина! - сказал Ганс, подмигивая мне и весело потирая руки, ведь тут около него лежал номер "Красного Петуха"! Вы взяли его? Я думаю, что он не заметил, а?

II

На другой день началась забастовка. Я проснулся рано, с смутным предчувствием наступающих событий, но ни тревога, охватившая меня в первую же минуту пробуждения, ни сознание важности момента не могли уничтожить яркого, солнечного блеска и зеленого шума старых лип, смотревших в окно. Наскоро, обжигаясь, я выпил чай и вышел, охваченный жутью тревожной атмосферы.