- Да, Диана порой бывает крута!

- Ох, Джастин, она не убивала его! Наша Ди! Сам подумай, что ты говоришь!

Эмми и Диана по давней просьбе отчима называли его не "отец", а просто "Джастин". Тогда девочкам было двенадцать и четрынадцать лет; не успел он оглянуться, как им стало восемнадцать и двадцать, а он, Джастин, всегда искренне гордился своей моложавостью. Сейчас он, конечно, сдал, хотя был по-прежнему строен и двигался легко и грациозно: седеющая голова слегка откинута назад, плечи прямые, походка по-юному безмятежна. Джастин всегда был красив особой, изысканной красотой: серо-голубые глаза; костюмы от лучших портных; сшитая на заказ обувь, удобно облегающая совсем небольшие, изящные ступни; гвоздика в петлице, как вызов безжалостному возрасту; маленькие холёные руки с блестящими розовыми ногтями. Тонко очерченное лицо казалось (особенно издали) совсем молодым благодаря здоровому румянцу и вечно довольной улыбке.

Сейчас краска отхлынула от его щёк, черты лица словно заострились, глаза потемнели. Джастин снова опустился в кресло, теребя дрожащей рукой маленькие ухоженные усики (которые он каждое утро аккуратно подкрашивал особой краской).

- Как ты там оказалась? Расскажи!

Эмми снова отхлебнула виски и принялась рассказывать. Джастин непрестанно теребил усики, мял в руках гвоздику, перекладывал одну ногу на другую - но при этом внимательно слушал. Когда Эмми закончила, он произнёс:

- Они рылись в её письмах?

- Не знаю. Какое это имеет значение? Она не получала любовных писем от Гила.

- У неё есть письмо от меня.

- От тебя?!

- А что? Она, между, прочим, моя падчерица; и у неё, между прочим, водятся деньжата!

- Ты хочешь сказать, что просил у Дианы денег? - Эмми ушам своим не верила.

- Почему бы и нет? Но она отказала. И это низко с её стороны. Ты же знаешь, какая она скупердяйка. Ну, тут я и... - Джастин скривился, подёргал себя за усы и произнёс: - ...тут я и написал ей гневное письмо.