Гранька беспомощно замигал, выражение загнанности и недоумения появилось у него на лице.

- Будет же врать-то, - испуганно сказал он, - Мишка, поди, померши, давно ведь он... это.

- Да тебе сказываю, - снова закричал, волнуясь, Агафьин, - на пароходе он прикатил, утресь; а я, вишь, дрова возил, а с палубы, вишь, на вольном воздухе кои сидели чаевали, кричит - "подь сюда", - я, значит, то самое "здрасте", а он на тебя, - "батя, - говорит, - жив, ай нет?" И обсказал, а я поленницу развалил, да единым духом, свидеться, значит, ему охота, на чай рупь дал, нако!

Гранька прищурился на котелок, где, толкаясь в крутом кипятке, разваривались щурята. Есть ему не хотелось. Он мысленно увидел сына таким, каким запомнил: волосатый, веснушчатый, с пальцем в носу, с умными и упрямыми глазами, встал между ним и костром призрак родной крови.

- Экое дело, - сказал он дребезжащим голосом, пихая ногой к огню полено, - ишь, старые змеи, объявился когда, да ты по совести - врешь или нет? - Он жестоко воззрился на Агафьина, но в лице мужика ясно отражался переполошивший всю деревню факт. - Да ты чего сел-то, - умиленно вскричал Гранька, - завести Дуньку в оглобли. Поехали, право, поехали, а?

Старик схватил лапти, висевшие на одном гвозде с распяленной для сушки шкурой гагары, стал мотать онучи, ухитрился в двух шагах потерять лапоть и, наступив на него, искать.

За мысом, мелькая в черных вершинах сосен и деловито крякая, неслись утки.

II

Агафьин смотрел на Граньку, силясь уразуметь, куда собрался старик, и, смекнув, что тот, не поняв его, рвется в деревню, сказал:

- Тут он, со мной приехал.

- Игде? - спросил Гранька, роняя лапоть.

- Палочку состругнуть пошел, тросточку. Скучая, полштоф вина выпили с ним.

Из леса, дымя папиросой, показался человек в городском костюме. Завидев мужиков, он пошел быстрее и через минуту, прищурившись, с улыбкой смотрел вплотную на старика Граньку.