Бюсси поглядел на Одуэна, тот, на мгновение превратившись в юного приказчика, с превеликим вниманием разглядывал эту фреску. - Ты что, собирался пробудить во мне анакреонистические мысли твоей часовней святой Марии Египетской? - спросил Бюсси. - Если это так, то ты ошибся. Надо было привести сюда монахов или школьников. - Боже упаси, - сказал Одуэн. - Omnis cogitatio libi-dinosa cerebrum inficit "Всякая сладострастная мысль вредит уму (лат.).". - А зачем же тогда?.. - Проклятие! Не глаза же выкалывать себе, прежде чем войти сюда. - Послушай, ведь ты привел меня не для того, чтобы показать мне колени святой Марии Египетской, а с какой-то другой целью, правда? - Только для этого, черт возьми! - сказал Реми. - Ну что ж, тогда пойдем, я на них уже насмотрелся. - Терпение! Служба кончается. Если мы выйдем сейчас, мы обеспокоим молящихся. И Одуэн легонько придержал Бюсси за локоть. - Ну вот, все и выходят, - сказал Реми. - Поступим и мы так же, коль вы не возражаете. Бюсси с заметно безразличным и рассеянным видом направился к двери. - Да вы этак и святой воды забудете взять. Где ваша голова, черт возьми? - сказал Одуэн. Бюсси послушно, как ребенок, пошел к колонне, в которую была вделана чаша с освященной водой. Одуэн воспользовался этим, чтобы сделать условный знак какой-то женщине, и она при виде жеста молодого лекаря, в свою очередь, направилась к той же самой колонне. Поэтому в тот момент, когда граф поднес руку к чаше в виде раковины, поддерживаемой двумя египтянами из черного мрамора, другая рука, несколько толстоватая и красноватая, но тем не менее несомненно принадлежавшая женщине, протянулась к его пальцам и смочила их очистительной влагой.