Веер в руках старицы Агнии мерно колебался.

Мария быстро склонилась к подголовнику скамьи, где хранились под замком ее украшения, и рассыпала все это на коленях.

- Открой завесу! - приказала она Агнии. - Открой окно!

Старица отдернула завесу. Солнце потоком хлынуло в комнату и зажгло на коленях царицы Марии целое море драгоценностей.

Царица засмеялась и захлопала в ладоши.

- Якши! - крикнула она по-татарски, забыв русскую речь, потом вспомнила, что негоже русской царице так говорить, смутилась, сдвинула брови и крикнула:

- Открой окно! Открой, совсем!

Старица Агния торопливо отодвигала задвижки железной рамы с мелкими окошечками разноцветной слюды. В волнах света поплыли паутинки бабьего лета, в опочивальню ворвалась ветка с ягодами алой рябины и трепетавшими узорчатыми листьями; снизу пахло оставшимися еще на грядах иссопом и базиликой - травами, годными для умывания царицы.

Из зеленой чащи садовой послышался щебет заморских птичек канареек, что висели в клетках под деревьями, и крик попугая - птицы диковинной, что говорит по-человечьи.

Странная птица кричала: "Царская милость! Царская милость! Челом бью!"

Царица засмеялась опять своим загадочным смехом, а Агния подумала: "Ох, прости Господи, точно русалка нечистая смеется!"

В душе она осуждала царя, выбравшего себе в жены дочь поганого басурманина: разве мало было девиц достойных на Руси? Так нет, царю не удалось жениться на другой басурманке, польской королевне Катерине, он, должно быть, с досады, и выбрал черкешенку.

- Ахти мне, бедной, - вскрикнула Агния, - лалы-то*, лалы! Ровно твои алые губы, государыня царица! А алмаз-камень горит, ровно твои очи...