Когда императорская флотилия подошла к кронштадтской гавани, мичман Михаил Кожухов, караульный на бастионе, отказывается убрать бон, загораживающий путь в гавань. Петр доволен: он уверен, что действует приказ, отданный им через находящегося сейчас в Кронштадте Девьера,- никого в Кронштадт не пускать, кроме царя. Петр кричит, что он и есть император, и показывает Кожухову свою андреевскую ленту. На что слышит в ответ, что императора Петра III уже нет, а есть императрица Екатерина (позже она распорядится дать дерзкому мичману "два чина, два года жалования").

И снова Петр впадает в страшную панику. Он упускает свой последний шанс отказывается последовать совету Миниха направиться в Ревель, там сесть на военное судно и двинуться к русским войскам в Померании. "Вы примете начальство над войском, - говорит Миних, - поведете его в Россию, и я ручаюсь, что в шесть недель Петербург и Россия опять будут у ваших ног".

Брезжило утро: закончился один длинный день, начинался другой - день именин загнанного, запуганного человека, вчера еще бывшего властелином огромной империи, а сегодня - жалкого беглеца без надежды на будущее.

Судьба рано свела Петра с его будущей женой и убийцей. Ему было десять лет, когда он впервые увидел ее - свою троюродную сестру. Позже в мемуарах, где правда искусно переплетена, нет, не с забывчивостью, а с добротной, продуманной ложью, императрица перенесет свое отвращение к взрослому мужчине на маленького мальчика, сообщив, что уже тогда она "слышала, как собравшиеся родственники говорили между собой, что молодой герцог склонен к пьянству (это в десять-то лет! - В. Т.) и что приближенные не давали ему напиваться за столом; что он упрям и вспыльчив... Этому ребенку приближенные его хотели придать вид взрослого и для этого стесняли его и держали на вытяжке, что должно было сделать его всего фальшивым, от внешнего вида до характера"

Оставим эти суждения на совести не Фике, конечно, а императрицы Екатерины.