Гаррисон посмотрел на Эдвея с беспокойством.

- Говорите, что там у вас? Неделя отдыха? Похлопотать о сокращении срока? Или что?

- И больше и меньше, - сказал Эдвей. - Как взглянуть. Я прошу вас снабдить меня городским платьем, выдать мне заработанные деньги за полгода - это составит, приблизительно, полтора фунта - и отпустить меня на свободу до половины шестого следующего утра. В шесть происходит поверка. К назначенному сроку я буду здесь.

Гаррисон засопел, взял сигару резким движением и нервно захлопнул ящик.

- В другое время, - сказал он со вздохом, - выслушав такую просьбу, я, конечно, приказал бы дать вам дюжину-другую плетей. Теперь дело иное. О том, что вы говорите, я читал в романах. Не знаю, чем это кончалось в действительности. Ну, что даст вам один день? Зачем это?

- Будь вы на моем месте, вы прекрасно понимали бы, что такое свободный день.

- Каждый из нас на своем месте, - сказал Гаррисон. - Что привело вас сюда?

- Мои страсти.

- В образе?..

- Трех векселей. Я отбыл пять лет, осталось три года.

- Сдержите ли вы слово? Или я заранее должен приготовить прошение об отставке?

- Я совершил подлог, но не потерял чести. - возразил Эдвей. - Разговор становится тяжел для меня. Решите - "да" или "нет".

- Ужасный день! - сказал Гаррисон. - Что я могу? Останьтесь здесь и ждите.

Он вышел и возвратился через несколько минут, хмурый, утомленный собственным решением, которое, подобно трещине, зияло на эмали его характера нервной, острой чертой. В его руках были башмаки, шляпа, костюм, и он подал это Эдвею. Оба они смутились. Заметив, что арестант смотрит на него с изумлением и восторгом, Гаррисон нахмурился, махнул рукой и вышел опять, плотно прикрыв дверь.

III

"Невозможно, ослепительно!" - думал Эдвей. Он хватался за одну вещь, за другую, оставлял их и снова хватал.