Набродившись до устали, Дуров и Греков раскинулись на зеленой полянке и молча глядят в голубую высь.

Куда все это девалось? Куда девались птицы, распевавшие от зари до зари, от утра до ночи? Куда девались тьмы других жизней и голосов, участвовавших в несмолкаемом хоре природы? А куда девались молодые грезы, золотые сны наяву? Прошли, - все прошло, замерло, как замирает этот шорох от падающего листа. Высоковысоко в голубом небе летят птицы... Длинной, ломаной линией растянулись они - и летят. Куда? откуда? И они уходят туда, куда все ушло - и птицы, и весь весенний говор природы, и грезы, и сны золотые наяву - уходят в невозвратное прошлое. Нет, птицы воротятся опять, воротится и весенний говор природы, но это будет не тот говор, не те птицы, - а грезы не воротятся...

"Это лебеди летят... счастливые, - думается Дуровой, - как бы я с ними полетела".

И она летит-летит... Так легко стало ее тело, так легко рассекает она воздух в стае летящих по небу лебедей... И видится ей земная поверхность на необъятные пространства - от одного края Европы до другого, от северных морей до южных, словно на обширной ландкарте. Голубыми лентами извиваются реки, в виде голубых зеркал раскинуты там и там озера, окаймляемые то кудрявою, желтеющею зеленью лесов, то зубчатыми или всхолмленными ожерельями гор, то желтыми лоскутами песков. Темными пятнами разбросаны по этому необозримому, неровному и неровно-цветному полотну тысячи городов, сел, отдаленных, едва заметных утесов.

"Это папа ходит по саду, думает о чем-то, может быть, обо мне... какой грустный... Папа, папа мой!" Но голос не долетает до него. Голова папы все наклонена к земле, - не поднимается к небу, чтоб взглянуть на летящих лебедей. Это Кама виднеется - словно змея, брошенная между зеленью и неподвижно застывшая.