Новый дворянин московский Василий Медве­дев почтительно прикоснулся к холодному глад­кому золоту, до блеска отполированное! несмет­ным числом подобных прикосновений,, и в эту минуту, взволнованный нежданным поворотом судьбы: еще вчера — простой безвестный воин, а нынче — дворянин великого князя, исполнитель дела державной важности, — он вовсе не думал, не гадал, как часто потом будет вспоминать эту так складно сказавшуюся и столь тяжкую для ис­полнения клятву…

Но великим промыслом Господним не дано че­ловеку знать грядущего.

Не дано…

…После сумрака терема яркое мартовское солн­це больно сверкнуло в глаза, Василий зажмурился, и вдруг на кремлевской звоннице ударили сразу все колокола. Им тут же ответили другие, где-то рядом, потом еще, и еще подальше, и вот уже над всей Москвой повис густой, разноголосый коло­кольный звон. И внезапно мелькнула в голове Медведева шальная, тщеславная мысль, что это в его честь, но он тут же догадался, в чем дело…

А в гридню великого князя вбежал запыхав­шийся Патрикеев и громко, восторженно объявил:

— Государь! Сын! .

Иван Васильевич радостно встрепенулся и тут же направился в палаты супруги своей, великой княгини Софьи, в девичестве греческой княжны, племянницы Константина Палеолога, последнего императора некогда могучей Византии.

Придворные бояре, князья и вельможи улыба­лись и кланялись, а сами боязливо жались к стен­кам, отступали на всякий случай подальше, опаса­ясь, не дай Бог, невольно вызвать его гнев, ибо хо­рошо знали еще одно прозвище великого князя, которое забудут потомки — ИванIII СТРОГИЙ…