Как мы ставим эту сцену? Выходим из спальни вместе с ним, камера движется мимо статуй, мы смотрим на них его глазами – и то, что мы видим, это его безумие, запечатленное на мраморных лицах! Понятно, Алекс? Лица этих статуй, на которые смотрит Тиберий, теперь уродливо и страшно искажены, это отражение безумия, полностью овладевшего Тиберием. Вот и все. Несколько метров пленки, и цель достигнута.

– Цель достигнута, – повторил Сай Голдсмит. Осторожно, чтобы не закружилась голова, он повернулся к Мак-Аарону. – А ты что скажешь.

Мак?

Мак-Аарон проворчал “Сойдет”, что для него было не только достаточно длинной речью, но и знаком наивысшего одобрения.

– Сойдет? – с беспокойством произнесла Ванда. – Che succede? <Что происходит? (итал.)> Как понял полный сочувствия Мел, она жаждала слышать свое имя из уст людей, от которых зависела ее судьба; совершенно естественно, что она выглядела разочарованной, после того как Бетти объяснила ей по-итальянски в его сан-францисском варианте, о чем идет речь.

Но главное – реакция Файла, и Мел напряженно ждал.

– Статуи... – сказал наконец тот с явным неудовольствием.

– Двенадцать статуй, Алекс, – решительно сказал Мел. – Шесть нормальных и шесть психов. Шесть – до, и шесть – после. Это ключевая, центральная сцена. Не экономь на ней.

– Ты знаешь, сколько такая работа может стоить? Посмотри на наш бюджет...

– Да пошлите вы к черту бюджет, – возразил Сай. – Эта сцена может изменить весь фильм, Алекс. Так, как я ее вижу...

– Ты? – Файл повернулся к нему, открыв рот, словно пораженный его вмешательством. Голос был таким пронзительным, что заглушал шум машин, проносящихся за его спиной. – Ты сейчас так нагрузился, что не увидишь и собственную руку, даже поднеся ее к носу, ты, алкоголик несчастный.