Зато и ружьишки, прикинул Никита, обошлись дешево.

Снарядили обоз, погрузили ружья; приготовился кузнец Антуфьев в дорогу. Поклонился Акинфка батьке в пояс:

- Возьми в Москву.

Призадумался Никита, тряхнул бородой:

- Нет, погоди, сынок, не вышла пора. В другой раз. Лицо Акинфки омрачилось: до смерти хотелось ему повидать царя Петра. Бродили в молодом туляке неистраченные силы, искали выхода. И-их, заграбастал бы он всю Тулу и повернул бы все по-своему! Ждал он от царя радости. Но что поделаешь, коли батя приглушает пыл? Сдерживая буйную страсть, Акинфка смирился.

- Только ты, батюшка, - попросил сын, - поклонись царю Петру Ляксеичу от меня и замолви ему, что тесно нам. Кузница наша махонькая, добывать руду негде, уголь жечь не с чего...

Никита сдержанно похвалил сына:

- Думки у тебя умные. Что ж, замолвлю перед государем словечко. Ну, а ты, женка, что наказываешь? - повернулся он к супруге и пытливо посмотрел на нее.

Женка подняла серые глаза и, встретясь с веселым взглядом мужа, озорно отозвалась:

- Скажи, что поджидаю его в гости.

- И-их, ведьма, - присвистнул Никита и оглядел женку. "Ничего бабенка, - довольно подумал он, - на такую и царь позарится... Ну, да царю можно... Эх-ма!"

Распрощался Никита с домашними и уехал в Москву. Знал кузнец до той поры Тулу да Воронеж, а Белокаменную по наслуху представлял. Сказывали бывалые люди: "Москва - горбатая старушка", то бишь стоит город-городище на горах да на крутых холмах. И еще сказывали: "Москва стоит на болоте, ржи в ней не молотят, а больше деревенского едят"; а то еще баили: "Славна Москва калачами и колоколами", а потому просили "хлеба-соли откушать, красного звона послушать".

"Какова-то она, Москва-матушка?" - думал Никита дорогой.