Антуфьев с немалым сердечным сокрушением достал кожаную кису и отсчитал досмотрщикам алтыны за бороду.

- Эх, жалость-то какая! Времечко-то, без рубля и бороды не отрастишь, пожаловался Никита фискалам.

Рябой досмотрщик с плутоватой рожей алтыны взял и выдал знак, а на том знаке написано было: "С бороды пошлина взята. Борода - лишняя тягота". Посмеялся он над Антуфьевым:

- Что приуныл! Аль того не ведаешь: плохое дерево растет в сук да в болону, а худой человек - в волос да в бороду... Обрей волосье - алтыны уберегешь!

Никита сумрачно сдвинул брови, сказал строго:

- Борода дороже головы.

Досмотрщик не унялся, захохотал:

- Ус в честь, а борода и у козла есть.

- Ты, мил человек, не очень-то, - строго пригрозил Антуфьев. - Я к самому царю Петру Ляксеичу зван на Москву, а с гостем можно бы и поласковей.

Досмотрщики махнули рукой:

- Езжай, езжай, путь-дорога тебе...

- То-то! - крикнул Никита и шевельнул вожжой; возок помчал, а все ж таки жаль алтынов - докука оттого легла на сердце.

Остановились туляки на постоялом дворе у заставы. Низенький проворный корчмарь с воровскими глазами, глядя на богатый обоз, залебезил. Возки убрали под навесы, Никита порасставил своих обозных сторожей, пригрозил корчмарю:

- На возах добро государево. Оберегай! Ежели что, царь Петра Ляксеич голову с плеч снимет!

Корчмарь косо поглядел на Никиту. Кузнец высок, черномаз, глаза острые.

"Ишь сатана, - подумал корчмарь, - силен, знать, проворен, таким только сейчас и жить".

- Прикажешь для утробы что подать? - заюлил он.

- У нас все свое, - степенно ответил кузнец. - Человек раньше богу должен воздать, а потом утробу насытить.

Антуфьевы обрядились в новые азямы, переобулись в козловые сапоги с подковами. Акинфка лихо заломил баранью шапку. Поторопились в город. У Симона на Мокром Болоте выстояли обедню. Батька истово крестился и бил поклоны - дело затевалось серьезное.