Мечтал, мечтал Касьян, наелся и уснул. Сон видел неприятный: будто тяжелющие бочки с сельдями пускали на него с горы. Вот одна бочка прокатилась с головы до ног, вот другая, третья: Касьян сделался тонкий, как овсяный блин, стал усердную молитву творить, а из бочки по ведьмячьи: "Врешь, погоди молиться-то!". Касьян завыл тоненько и проснулся. Ни сельдей ни бочки, ночь, и выл совсем не он, а черненькая, неизвестной породы, собачонка. Лежит Касьян, в звезды смотрит, ничего сообразить не может. А собачонка лизнула его в самый рот, да: гав-гав-уууууу... Сплюнул Касьян, отшвырнул собачку. "Это опять та дьяволица припустила ко мне оборотня... Нечисть какая, а..." Выкопал из сена лен и, кряхтя под тяжелой ношей, пошагал к реке. А собачка следом. Остановился Касьян, остановилась и собачка. "А, может, настоящая", - подумал он. - "С собачкой-бы сподручней". - Песик, песик, на! И только песик подошел, окстил его Касьян трижды и в самую собачью морду: - Аминь, рассыпься!.. Но песик вовсе даже не рассыпался, а поднял заднюю лапу на касьянов лен и... и закрутил хвостом. - Настоящий, - весело сказал Касьян. - Ну, в таком разе пойдем в контрабанду, в Польшу. Песик умильно взлаял, побежал-побежал и в аккурат к самой той березе. Огладил Касьян собачку: - Ну, и молодца! - связал небольшой плотик из жердей, сложил на плот лен, на лен одежду, а сам - хлоп - в воду нагишом и по саженкам. Вода теплая, ночь черная, а быстерь - прямо с огня рвет. Плот на веревке за Касьяном, как баржа за пароходом, Касьян фырчит, пыхтит, а плот подается туго. И собачонка рядком плывет, тявкает, пузыри пускает. Касьян и на спину, и на бок, и по-бабьи - совсем закружился мужик. Но, вот, подхватило быстерью и понесло... Хы! Польша, берег! Касьян аж загоготал от удовольствия, выволок лен, опустился на колени, ну кресты класть, ну сладкогласно выводить: "Мо-ря чер-мну-ю ну-чин-нуууу..." Он поет, а песик подвывает. - Песик, песик, на! - огладил его, а он сухохонек, как печка, будто и в воде сроду не бывал.