– А мне бы можно… позвонить? Только я кода Пензы не знаю. А вы не знаете?

– Не знаю, – сказал Гурский.

– А мне и звонить-то некому, – сказал тот, что докуривал сигарету. – Слышь, мелкий, а ты чего – из Пензы?

– Из Пензы.

– А сюда чего приперся?

– Пальтишко хотел купить.

– Купил?

– Опять не успел, – вздохнул маленький.

– Бедолага… Братан, дал бы еще закурить, а?

Александр протянул пачку.

– Спасибо, братан. Ты это правильно, ты так на том и стой: я не я и хата не моя. А то им, знаешь… им только слово скажи, навесят столько, что… У тебя ходка первая?

– Ну… вроде да.

– Еще ничего. На крайняк – непредумышленное, пятерик от силы. А если этот твой терпила выживет, то всяко химия, жить можно. Как себя поставишь, конечно. А на хате до суда матом не ругайся. Тюрьма этого не любит.

– Да не трогал я его.

– А я и говорю – на том и стой. Не трогал – и шабаш. Пусть сами маракуют. Им только слово скажи. Вообще молчи, понял? Если сможешь, конечно. Пусть сами доказывают. Презумпция невиновности, слыхал?

– Слыхал.

– Ну вот. А я… трояк отмотал, ну, по бакланке, не скрываю, двести шестая голи-мая, ну там, с нанесением тяжких телесных, и все такое, трояк – это еще ничего, могли бы и больше. Ну, отмотал, откинулся, ну, думаю, – все, больше на кичу не пойду. Нахлебался, хватит. А чего? Вышел, к мамке прописали, все честь честью, но работать-то где? Мыкался, мыкался, да еще я ж под надзором. Ну на сплошном нервяке. И вот, прикидываешь, с бабой познакомился, ага, в кабаке, ну я-то на голяке, понятно, но друзья-то остались, хоть тоже, знаешь, друзья… Я как вышел – то к одному, то к другому, вроде стоят неплохо, у одного – одно, у другого – третье, а чтобы меня в дело взять – извини, пойдем лучше водки шарахнем по сотке, пока время есть… Ну вот. А тут – она халдейка, то-се, засиделись мы, закрытие уже, ну, выходим из кабака, я ей и говорю: «А что же это ты красивая такая – и не провожает тебя никто?» А она: «Да я живу далеко, да и двор у нас темный, боятся».