Говорил Ульян Иваныч, точно во рту его было два мешающих друг другу языка, с большим трудом, выгибая вперед и изворачивая голову на длинной шее, как будто хотел проглотить большой кусок теста и не мог проглотить. Передние зубы у него были с широкими промежутками, прокопченные, упрямо торчавшие в разные стороны, и оттого, что у него были такие зубы, все, что он говорил, казалось надоедливым, жестко торчащим и прокопченным.

- Сядешь на зеленую травку, - продолжал Ульян Иваныч, уныло мигая глазами, - помечтаешь о том о сем, хорошо тебе: тень, прохлада, птички чирикают. Уж на что, кажется, невинное удовольствие? Ан нет! В тебя уж там вцепилось что-нибудь такое: насморк, кашель... за что?.. О другом о чем лучше и не говорить, например насчет заповедей... Возмездие!.. Великое это дело, ей-богу! И слово-то какое страшное придумано: возмездие!

Ульян Иваныч покачал головой, затянулся сигарой и собрал в мелкие морщинки глаза.

Дым, который он выпускал изо рта, синеватый и тощий, был тоже какой-то робкий, запуганный и не поднимался красивыми кольцами, а свертывался клочьями и падал вниз.

- Сколько разных преступлений из-за так называемой любви в газетах попадается, - продолжал Ульян Иваныч, - ужас, прямо ужас! Не приведи бог!.. Там муж жену убил, там любовник любовницу, там то, там это... И ведь большей частью неожиданно все... Идет человек, ни о чем не думает - вдруг откуда-нибудь из-за угла из револьвера или серной кислотой в лицо... Это женщины больше любят - серной кислотой... Кажется, из-за чего бы этак, а вот на!.. На всю жизнь калека или и совсем жизни лишится... Ведь это что?!

Хозяин поднялся.

Глаза у него были опухшие, тяжелые, фигура его была тоже тяжелая, и два только слова, которые он сказал: "Перестань болтать!" - были тоже резкие, плотные, тяжелые слова.