Двадцать пятого января 1980 года я был арестован: за выход на площадь с плакатом, на котором мною было написано:

"Протестую против преследования властями А.Сахарова. С идеями должно бороться идеями, а не милицией. Сахаровы нужны обществу -- они осуществляют истинный, неформальный контроль над действиями государства. Все беды этой страны -- из-за отсутствия в ней свободы слова. Боритесь за свободу слова для идейных оппонентов коммунизма -- это и будет Вашей борьбой за свободу слова!" Наконец, третий пункт обвинения: преступными книгами, даваемыми мною людям для чтения были: мои "Заметки на полях советских газет", "Окаянные дни" Бунина, "Архипелаг ГУЛаг" и "Бодался теленок с дубом" Солженицына, "Некрополь" Ходасевича, "Жизнь Сологдина" Панина.

Уголовниками из КГБ были сочтены криминальными мои записи на полях нескольких томов сочинений Ленина, на брошюре Андропова и на полях "Государства" Платона -- эти книги были изъяты из моей библиотеки, заодно были изъяты книги, не содержавшие пометок на полях: стенографический отчет о процессе Бухарина-Пятакова и первое издание стенографического отчета о 18 съезде партии, плюс изданный в Париже доклад Хрущева на закрытом заседании XX съезда, плюс Библия канадского издания.

Была изъята часть моих подготовительных записей к новым работам, другая часть, отданная на хранение, после моего ареста была в испуге сожжена хранителем.

Я не писал и не подписывал протоколы допросов, чтобы, как я писал в заявлении, "не придавать видимости законности преступлениям государства".

На так называемом суде я заявил, что "уголовный суд не правомочен судить книги. Суд над книгой может быть только один: он творится в уме и сердце читателя, склонившегося над книгой, и приговором его может быть только: " Да, с этим я согласен" или: "А вот тут автор меня не убедил..."

Я заявил отвод любому составу советского суда! "Потерпевшая сторона в моем деле -- коммунистическое государство, оно ж и собирается меня судить, а это воспрещается даже советским законодательством: скажем, статьей 59 УПК РСФСР."