А у Русского Сознания ставка не на форму, а на содержание:

"Они, дураки, структуры свободы придумали (и их что ни день подправляют), а мы, без этих их ученых штучек, возьмем, да истину и откроем -- которую не туда побежавшие западные дуроломы столько лет найти не могут (и ни за что не найдут!). Академиев не кончали, а откровение именно нам будет дано, да и дано уже..." Вот ведь альфа и омега "русской идеи". Вот откуда поиски консенсуса по содержанию, вот откуда свирепое требование братства (и посадки не желающих брататься со сталиными-брежневыми), вот откуда нелюбовь к свободе слова у русских мыслителей: "ЗАЧЕМ СЛУШАТЬ ВСЕХ -СЛУШАТЬ НАДО ТОГО, КТО ГОВОРИТ ИСТИНУ!" -- слова, сказанные мне Шафаревичем в нашей с ним один-на-один дискуссии в ноябре 1978 года. То же "зачем" и у Ленина: зачем, если истина уже найдена (учение, которое всесильно, ибо верно), -- либо будет найдена или услышана мудрым автократом и без свободы слова (по Солженицыну не то плохо, что Никита был царь, а то, что советников себе не тех подобрал).

Шафаревич, конечно, не случайно в списке того, что он хочет сохранить в человеке, не упоминает свободы. Заветная идея Русского Сознания: внешняя свобода, свобода слова и мысли -- лишни (а то и вредны) для человека. Для каждой отдельной личности внешняя свобода не необходима -- довольно и тайной, так сказать, "Пушкин! Тайную свободу пели мы вослед тебе..." Что ж, не нужна так не нужна: Шаламов, по милости Русского Сознания, пошел туда, где явной свободы было не густо.

Пушкин! Тайную свободу

Пели мы вослед тебе!

Дай нам руку в непогоду,

Помоги в немой борьбе!

Шафаревич не хочет превращения человеков в роботов. Это хорошо. А плохо то, что жизнь без внешней свободы превращала Шаламова в робота (о чем он прямо и пишет), плохо (для Шафаревича), что Шаламову, как выяснилось, было все-таки мало тайной свободы, хотелось почему-то и явной.