– Что ты так скачешь? – раздраженно огрызнулась она. – Я ничего не сломала. Но должна сказать тебе, Джордж Ханекер, если ты сам не покончишь с этой чушью, я сделаю это за тебя. Я разломаю эти твои игрушки на мелкие кусочки, раз ничто другое не может привести тебя в чувство!

– Отвечайте! – крикнул Уайт. – Что же вы не отвечаете?

Но Джордж, находясь между двух огней, только стоял и беспомощно качал головой.

Этот случай, однако, породил нечто новое в манере Уайта разговаривать: теперь в каждой его фразе, в каждом сказанном слове угадывалась плохо скрытая зловещая цель.

– Если бы она умела играть в шахматы, – говорил он, – она относилась бы к ним с уважением и вам нечего было бы опасаться.

– Так уж получилось, – отвечал, защищаясь, Джордж, – что у Луизы очень много дел и на шахматы у нее просто нет времени.

Уайт оборачивался в сторону Луизы, некоторое время смотрел на нее, затем говорил, мрачно улыбаясь:

– Она вяжет. И, по-моему, она занята только этим. И вы считаете, что у нее много дел?

– А почему бы и нет?

– Нет, – сказал Уайт, – никоим образом. Послушайте, Пенелопа провела годы за ткачеством, чтобы только не подпускать назойливых поклонников, пока не возвратился Одиссей. Луиза проводит годы за вязанием, чтобы не подпускать жизнь, пока не придет смерть. Ведь то, что она делает, совершенно не приносит ей радости, это же сразу видно.

Зато каждая петелька, соскользнувшая с этих спиц, на мгновение приближает ее к смерти, и, сама того не ведая, она этому радуется.

– Неужели все свои умозаключения вы строите на одном-единственном факте: что она не участвует в игре в шахматы? – воскликнул Джордж, отказываясь поверить услышанному.

– Не только, – ответил Уайт, – она и в жизни не участвует.