Тут речь ее оборвалась, глаза остекленели, тело в кресле выпрямилось и застыло, она вся обратилась во внимание. Комик из приемника ответил на какое-то очередное оскорбление другим, очевидно, настолько неотразимым, что слушателям в студии не оставалось ничего другого, как разразиться диким хохотом. Даже Луиза позволила себе едва заметно шевельнуть губами принимаясь за вязание, а Джордж возблагодарил судьбу за предоставленную возможность вновь опуститься в кресло перед черными фигурами.

Он был на грани великого открытия, он это точно знал, но что же именно это за открытие? Действительно ли с помощью перемены места он сможет раздвоиться и существовать в обличье одновременно двух игроков, несхожих, совершенно обособленных друг от друга личностей? Если так, то на этом все и закончится, потому что никогда, Джордж знал это наверняка, не сможет он объяснить Луизе смысл своего хождения вокруг шахматной доски.

А что, если каждый раз, сделав ход, поворачивать доску? Или – тут Джордж почувствовал, как волнение распирает его, – поскольку шахматы сами по себе занятие исключительно умственное, то, овладев мастерством, уже не нуждаешься в доске, и весь секрет в том, чтобы перевоплощаться в другого игрока, когда наступает его очередь делать ход?

Ход был белых, и Джордж углубился в решение своей задачи. Он играет за белых, он должен сделать ход так, как это сделали бы белые, более того, он должен чувствовать и переживать, как белые, но увы! – чем больше он напрягал свое сознание, стараясь сосредоточиться, тем дальше ускользала от него цель. Снова и снова, в то самое мгновение, когда он уже протягивал руку к доске, мысль о том, что намерены сделать черные, что они обязательно сделают, с быстротой ртути проскальзывала в мозг, и он сходил с ума от сознания неминуемого поражения и собственного бессилия перед самим собой.

Навязчивая идея полностью завладела им, и вечер за вечером он предавался ей. Он похудел и осунулся, так что Луиза лезла из кожи вон, пытаясь пробудить в нем интерес к своей безвкусной стряпне. Работа совершенно потеряла для него всякий смысл, он выполнял свои обязанности спустя рукава, так что его начальник, который поначалу выказывал легкое недоумение и раздражение, теперь зловеще покачивал головой.