Затем детские и юношеские годы я провел на Украине. Я постоянно общался с участниками не так давно закончившейся Великой Отечественной войны, неоднократно бывал на местах боев, видел осыпавшиеся от времени окопы, находил тронутое ржавчиной оружие и боеприпасы, принимал участие в перезахоронении останков советских воинов, открытии обелисков над их могилами. Перед нами часто выступали участники боев Великой Отечественной войны, труженики тыла. Мне хорошо запомнились их рассказы, грамотно построенные в духе коммунистической идеологии, хорошо отрепетированные многократными повторениями. Мы, дети, слушали их с огромным вниманием и, играя в войну, категорически отказывались выполнять роль «немцев».

Но еще больше мне запомнились другие рассказы или даже обычные разговоры, которые часто вели израненные войной люди. В 50-е и даже 60-е годы на улицах моего родного города встречалось очень много калек, инвалидов без рук или ног, людей с глубокими шрамами на теле. Тихими летними вечерами они обычно собирались где-нибудь во дворе, стучали домино и вели неторопливые разговоры о войне. Меня поражало то, что эти люди спокойно говорили о гибели товарищей, о своих ранах, о тяжелом отступлении, о других невзгодах и лишениях, выпавших на их долю, и никогда не винили в этом И. В. Сталина, а имя А. Гитлера вспоминали очень редко. Это были рабочие войны, которые к своему нелегкому делу относились с большим пониманием и даже с любовью и, как это ни казалось в то время странным, – с уважением к противнику.

Тема трагедии 1941 года обсуждалась крайне редко. Факт внезапного нападения и численного превосходства Германии над Советским Союзом не оспаривался.