Бритое лицо муниципального советника с восточной границы передернулось.

— А, Моранж! — воскликнул он. — Я объездил окрестности, ибо по поручению президента мусье Мирмана мы старались успокоить мэров маленьких бургад

— Южане! — перебил бельгиец, ноздри его длинного носа раздулись, а лицо стало красным. — Северные французы не очень-то уважают южных солдат! Это северяне грудью сдерживают врага!

Последовало молчание. Я оглянулся на трех французов. Все они были как будто сконфужены и немного раздражены. Нет! Если война раздробила человечество на нации, пусть не удастся ей по крайней мере раздробить нации на племена.

Между тем бельгийца прорвало. Он говорит теперь с запальчивостью итальянца об ужасах в Бельгии.

— Все правда! Все правда!.. Они расстреливали мужчин из митральез

— Ну все же, — перебил человек из «Bon marché», — мы не станем разрушать Кёльнский собор.

— Вы думаете? — кричал бельгиец. — Я надеюсь, что наши подымутся над приличиями и будут слушать только голос ненависти!

Бедный, бедный маленький бельгиец! А в Брюсселе он был старшим клерком нотариуса!

Вот уже и нансийский советник идет на уступки.

— Нет, — говорит он, — ответить должны власть имущие. Да не мешало бы расстрелять пару профессоров из подписавших известное воззвание.

Но «Bon marché» не уступает: «Полно, полно! Выждем после войны один месяц. Постараемся вести себя в течение его по-французски, а потом спросим этих профессоров: „Стыдно? Ведь стыдно вам?“. Ах, милый, милый французский Бомарше!»

Разговор переходит на английских солдат. «Нанси» старается отнестись критически: «Нельзя импровизировать солдат».

Но тут бельгиец преображается. Все нравится ему в Томе Аткинсе

Мы подъехали к Руану.

«Киевская мысль», 23 ноября 1914 г.