— Черт возьми, по-моему, нельзя сказать лучшей похвальной речи офицеру, отнюдь не претендующему стать маршалом Франции. И все-таки…

— Ладно, скажу. Есть тут одна загвоздка. Он много пьет, и я боялся, как бы однажды не случилось так, что он окажется не на своем месте, когда будет командовать при выполнении технических работ. Ведь они нередко выпадают здесь на нашу долю. Вот почему я и держу его подле себя. Но в такой тесной совместной жизни это как бомба, которая постоянно готова взорваться. Итак… я прошу вас, от себя лично, быть снисходительнее к нему. Это один из моих старых лейтенантов военной поры и… ну, в общем, вы понимаете.

— Много пьют по двум причинам. Либо от нехватки чувства собственного достоинства и слабости характера. Либо по причине какой-то совершенно определенной тоски.

— Не знаю. В конце концов, он был блестящий офицер, даже внешне. Быть может, он тоскует о карьере, которую он мог сделать пятнадцать лет назад, когда мы уже позабыли, что такое мир. Несомненно, ранение выбило его из седла, это такая вещь, что оставляет неизгладимый след. И потом — он вдруг заключил идиотский брак.

— Его жена находится здесь?

— Да. Кстати, она очаровательна.

— Ну и?

— Да, так вот. Выйдя в 1919 году из госпиталя, Брюшо попросил направить его в войска, стоящие на Рейне. Это один из тех людей, у кого были собственные понятия о прерогативах победителя. Он считал, что является одним из тех двух-трех тысяч парней, которые выиграли войну. Он снова начал отличаться, но на этот раз эксцентричными выходками, которые оборачивались для него сутками арестов вместо благодарностей в приказах добрых старых времен: он дубасил немецких полицейских, открыто жульничал при расчетах, расчищал себе дорогу сапогом, когда ему не слишком быстро уступали тротуар. В общем, ничего хорошего. Сами видите.

— Да, но это, должно быть, дорого стоило ему при нашей болезненной мании — хотеть, чтобы нас все любили ради нас самих, вплоть до берегов Рейна.