— …Чего вы, верно, не знаете, господа, так это того, что в 1926 году, после взятия в плен Абд-эль-Керима

В мозгу д'Эспинака нахальный образ Малатра предстал обобщенно в виде карикатуры Сеннепа

— Господин майор, господа, традиции угодно, чтобы на напутственную речь командира подразделения не отвечали. Я, таким образом, выступать не буду, разве только чтобы поблагодарить вас за теплый прием и сказать вам, что я предпочитаю быть здесь, среди вас, а не с нашими товарищами на Лазурном берегу, где я чуть было не дал увлечь себя соблазну сибаритства. Сейчас я занимался бы там подготовкой какого-нибудь пошлейшего соревнования цветов или стал бы посмешищем в котильоне. И я не жалею об этом, особенно с той поры, как увидел вас. Мы будем заниматься здесь вместе самой лучшей работой, и я уверен, что скучать нам не придется.

Это было все. И тем не менее послышались голоса:

— Черт возьми! Этот парень настоящий командир,— шепнул Кунц на ухо своим товарищам по роте.

— Не увлекайся! Поживем — увидим,— сказал Легэн.

— Что я очень бы хотел знать,— подал голос Капель,— так это что он собирается делать, чтобы здесь было весело. Все возможно, в конце концов. Если для этого он нуждается в подмоге, то я с ним заодно.

— Что ж, я могу вам, необстрелянным, сказать, что нужно делать,— заключил Брюшо.— Единственный способ — пить побольше. Неужели лучше не пить и скучать…

Собрание разбилось на несколько митингов, гудящих вокруг оставшихся несколько в стороне двух командиров. Малатр потихоньку одного за другим называл офицеров Эспинаку, который с удвоенным вниманием стал слушать его, когда речь зашла о шумной компании офицеров четвертой роты.

— Блондин атлетического сложения, типичная опора в схватке регбистов,— это Капель. Самый маленький, коренастый, приземистый — это Легэн. Высокий, тонкий, породистый брюнет, который беседует с Брюшо,— это Кунц.