- Конечно, место доброе, борониться можно, - сказал Носов, - только командиры наши не вовсе хороши... Надо бы чрез лес дороги ладить к полю, а мы вот с тобой, Омелька, песни поем.

- Да, - ответил Емельян. - Ежели поднапрут на нас со всех сторон, нам и податься некуда...

- Напереть - не напрут, - возразил старик, раскуривая трубку, - а выходы отсюдова тесноваты, с обозом каша будет.

Пугачев подумал, большеглазо посмотрел в сторону реки, сказал:

- И на кой прах все обозы сюда постащили? Я бы их оставил за рекой, а через реку мосты навел бы, лесу-то много здесь.

Под пегими усами старика растеклась приятная улыбка, он прищурился на парня, тряхнул головой, ласково сказал:

- Башка у тебя варит... Дело говоришь. Тебе бы, Омелька, ахвицером быть... Только вот темный ты, навроде меня: читать-писать не смыслишь.

- К грамоте у меня сердце не больно лежит, дядя Павел. Я воевать люблю. Пошто мне грамота? Вот, сказывают, солдата Дрябова и без грамоты в офицеры произвели. Чуешь?

- Дрябов не солдат, а вахмистр был.

- Все едино, что хлеб, что мякина. Не барин же! Вот и я добьюсь. Душа из меня вон, добьюсь!..

- Бахвал ты, - так же ласково забрюзжал старик, вдевая в иглу провощенную нитку. - У тебя, чтоб быть ахвицером, кишка тонка. Это дело господское... А мы с тобой, Омелька, в подлом сословии родились. Голытьба мы.

Емельян перестал мурлыкать песню, отложил в сторону напильник.

- Это какое такое подлое сословие? - спросил он сквозь зубы и покосился на изрытое морщинами лицо бомбардира.

Тот стал, кряхтя, надевать штаны.

- Мы подлого званья с тобой, Омелька. Голытьба! И вся солдатня наша подлого званья... Не люди мы.

- А кто же?! - вскричал Пугачев и ударил себя в грудь.

Прогудел вдали пушечный выстрел, за ним другой - поближе. Никто не обратил на них внимания. Но вот ударили еще три выстрела.