- Так точно, милостивец, - переступил Долгополов мозольными ногами и благопристойно покашлял в горсть.

Воевода вдруг заорал:

- Марья! Квасу! - и стукнул жирным кулачищем по столешнице.

Спавший на столе кот в испуге вскочил, хищно прижал уши, хозяин сшиб его на пол, а купчик рыбкой нырнул в кухню, принёс деревянный жбан и кружку белого фаянса. Воевода окатил душу холодненьким, перевёл дух и сказал:

- Нет, не будет тебе пашпорта. Ты весь век свой шляешься, не сидится тебе на месте-то... Ты хлюст порядочный...

Долгополов сунул тюрючки на скамейку, всплеснул руками и, скосоротившись, повалился на колени:

- Милостивец, батюшка! Не губи, выдай... Самонужнейшие дела у меня в Казани.

- С пустыми руками к воеводе не ходят. Нет, не дам...

- Я твоей супруге поросёночка живенького принёс. Сосунок. К Рождеству Христову выкормишь.

- Поросёночка? Сам ешь. Не больно корыстен поросёнок твой. Ступай с богом, не дам.

- Батюшка, воевода пречестной! - взмолился Долгополов. - Я ныне человек разорившийся, панкрут, сам изволишь знать... А в дороге чаю дела поправить, может, паки богатым стану, паки откуп в Питере сниму, золотом засыплю тебя, отец.

- Ты на посуле, как на стуле... Знаю тебя, хлюст ты... Ступай!

Воевода встал и ушёл в покои, захлопнув дверь.

Долгополов покачал сокрушённо головой, вышел ни с чем на улицу. Сумерки сгущались. На западе широкая заря стояла. На жёлтом небе, как на золоте, синели маковки церквей и колоколен. Будочник, взгромоздившись на приставленную к столбу лестницу, оправлял фонарь, подливая в него конопляное масло. На мрачно прошагавшего Долгополова рыжая шавочка пошавкивала. На душе у Долгополова кошки скребут. Ну да ничего, он этого воеводу-хабарника ещё уломает.

- А ну-ка, стукнусь к Твердозадову, авось ещё не дрыхнет, авось деньжат с него сдёрну; без деньжат куда пойдёшь, - вслух подумал опечаленный Остафий Трифонович.