- Идёт, идёт такой слушок, - охрипшим голосом говорил бударь, для сугрева переминаясь с ноги на ногу. - Токмо я сему веры не даю, ни боже мой! Может ли такое статься, чтобы из мёртвых царь воскрес? Ни боже мой! Вчерась двоих пьяных загребли в кабаке за язычок, маленько попытали батожьем острастки ради, да с пьяного чего возьмёшь...

Подкатил воевода с бубенцами. Прохожие, сдёрнув с голов шапки, низко кланялись начальству. Долгополов подхватил воеводу под ручку, подсобил из саней выпростаться, на крыльцо взойти.

- Не дам, не дам, - бормотал воевода, обдирая сосульки с густых усов. - За пашпортом? Не дам...

- Я, отец воевода, с жалобой к твоей милости пришёл. Дай защиту...

- С жалобой? На кого показываешь?

- На ирода и разбойника, на Аброську Твердозадова.

- Ась, ась? - и воевода, чтоб лучше слышать, отогнул стоявший кибиткой лисий воротник. - На кого? На Аброську Твердозадова? Давай-давай его сюда... Он предо мной шапки не ломает, его гордыня заела. Он, подлец, на меня в Тверь жалобу писал... Он вроде тебя - хлюст, а нет, так и погаже... Давай-давай... В чём обвиняешь? Шагай за мной...

Воевода стал весёлым, суетливым, сказал:

- Обожди, пожалуй, в канцелярии, я чайку испью. Приобщался сегодня я...

Через час в канцелярии появился воевода в кургузом мундире и при шпаге. Все вскочили, бросили перья, с низким, подобострастным поклоном гулко прокричали:

- С принятием святых таинств поздравляем, васкородие! Имеем честь!

- Спасибо, ребята... Долгополов! Показывай, в чём дело. Иван Парфёнтьич, садись сюда, пиши.

Долгополов и подьячий подошли к красному столу. Подьячий, гусиное перо за ухом, сел, разложил пред собой голубовато-серые листы бумаги, протёр концом скатерти очки, откашлялся. Писчики, водя вхолостую перьями и притворяясь, что усердно пишут, навострили уши. Долгополов гундосым голосом стал давать показания, стараясь обелить себя и во всём обвиноватить Твердозадова.