Усложняло официальное восприятие событий и сдерживало ожидания людей то, что к концу холодной войны мир, который приняла Америка накануне XXI века, не находился в состоянии покоя и подлинного мира. Избавившись от призрака третьей глобальной войны между двумя возглавлявшими два лагеря сверхдержавами, вооруженными до зубов ядерным оружием, мир обратился к более узким заботам. Он стал более чувствительным к усиливающимся националистическим страстям и этнической нетерпимости, более склонным погружаться в эгоистическое удовольствие традиционных антагонизмов и религиозное неистовство. Таким образом, конец холодной войны не только возбудил надежды; он также разжег новые страсти, менее масштабные по сути, но более примитивные по своим побуждениям.

Тем не менее, возможности, которыми фактически располагала Америка, были гораздо большими, чем в 1945 году, хотя и менее ясными. Американская держава не имела себе равного соперника; никакая угроза не исходила больше для нее ни с западного, ни с восточного, ни с южного фронта великой холодной войны на огромной шахматной доске Евразии. Европа в 1991 году, хотя все еще и полуразделенная, активно «атлантизировала» себя. Ее западная часть была прочно привязана к США узами НATO, в то время как восточная, только что освободившись от советского доминирования и снова став Центральной Европой, жаждала допуска в привилегированное и во многом идеализированное ею Евроатлантическое сообщество. Воссоединение Германии происходило в атмосфере восторгов от выхода из-под опеки и одновременно серьезном недооценки долговременных социальных трудностей и финансовых затрат.

Более того, Атлантический союз был примерно столь же сильным, как и всегда. На последнем этапе холодной войны, в 1989–1990 годах, имели место разногласия по поводу воссоединения Германии, когда в силу исторических причин ни Маргарет Тэтчер, ни Франсуа Миттеран не разделяли решимости Джорджа Г. У. Буша и Гельмута Коля как можно скорее положить конец разделению страны.