У нее на лоб полезли глаза, которые, как я успел мельком заметить, были голубыми, красивыми и чрезвычайно широко раскрытыми и которые постепенно расширялись все больше и больше, пока она вдруг не закрыла их руками и, громко вскрикнув, не повернулась ко мне спиной. Барышня выскочила из квартиры даже быстрее, чем впорхнула в нее. Хлопнула дверь.

Ну, к тому времени я тоже уже вполне проснулся. Бросился в спальню, схватил халат и снова примчался ко входной двери.

Я чуть-чуть приоткрыл ее и выглянул наружу. Барышня еще не ушла. И теперь, когда я смотрел на мир уже обоими глазами, я смог разглядеть ее получше: длинные, ухоженные светлые волосы, свободно рассыпающиеся по плечам и отчасти скрывающие ее щеки; кожа — гладкая и нежная, как густо взбитые сливки; губы — сочные, красивой формы и теплые. И еще я заметил следы волнения и страха на ее лице, нахмуренные бровки, нервно сжимающиеся и разжимающиеся ладони. К тому же на губах у нее не осталось помады, поскольку она их все время кусала.

Впрочем, и без помады они не казались бледными, просто создавалось впечатление, что они обнаженные.

Я широко распахнул дверь:

— Привет, доброе утро! Это в три-то часа, а? Входите, мисс. Мисс?..

Она не улыбнулась. И ничего не сказала, просто вошла.

Скользнула взглядом по моим белесым волосам, по слегка подпорченному носу, потом по голым ногам — а они у меня здоровенные, особенно когда я босой, — потом снова по моему лицу. Однако не так, как если бы увидела нечто приятное, интересное и возбуждающее; она разглядывала меня, словно изучая растрескавшуюся древнюю статую в музее.

— Вы ведь Шелдон Скотт, не так ли? И действительно частный детектив?

— Угу, правда. Неужели я... так ужасен?