Он приходил в юрту Оэлун, будто хозяин, зло и визгливо кричал на Хоахчин, за самую малую провинность стегал плетью Хо. Устав от криков и рассуждений о своем прославленном роде, он умолкал и и посматривал на Оэлун так, что у нее вспыхивало лицо, ей хотелось плотнее запахнуть полы халата. Весь он, маленький, худотелый, с тонкими, женскими ручками, с масленым блеском в щелочках хитрых глаз, был ненавистен Оэлун, но она молча терпела его. Однажды терпение кончилось.

Как-то Даритай-отчигин по своему обычаю стал рассуждать о делах своего рода.

- Все заботы на мне. Братья воюют, наводят на свои имена золотой блеск славы, а я тружусь с утра до ночи, подгоняя ленивых харачу. Какая мне в этом радость? А если братьев убьют, тогда уж и вовсе все на меня ляжет. Твой Есугей, как безумный, лезет в самое горячее место...

Оэлун не то чтобы забыла обещание Есугея - в случае его смерти будет отпущена домой, - она почему-то ни разу не подумала, что он может быть убит. Но сейчас, слушая Отчигина, вдруг представила себе, что Есугей мертв... Она сразу покинет эту юрту, этих людей. Вот только Хоахчин и Хо будет жалко. А может быть, слуг отдадут ей?

- Тебе что-нибудь говорил Есугей обо мне, когда уезжал? - спросила она Отчигина.

- А что он должен был говорить? - прижмурился Даритай-отчигин.

- Ну, если он... Если его убьют, то...

- Что тут говорить! - перебил ее Даритай-отчигин. - Обычая не знаешь? Его убьют - остаюсь я. Ты будешь моей женой.

- Но я не жена Есугея! Почему я должна перейти к тебе?

- Не жена, так невеста.

- И не невеста!

- Будь ты хоть его собакой, это все равно.

Такого Оэлун не ожидала, вспыхнула:

- Ты врешь, что он тебе ничего не говорил! Врешь, маленький и зловредный хорек!

- Что ты сказала? Что ты сказала? - Даритай-отчигин побелел, его глаза-щелки открылись, и Оэлун впервые разглядела, что они серые с зеленью, как у Есугея.