Возле них полукругом стояли хмурые, подавленные нукеры Джагамбу.

- Борте, прикажи накормить этих людей, и пусть они отдыхают. Отдыхай и ты, Джагамбу. Потом я соберу своих нойонов и будем думать...

II

Едва плелись загнанные кони. Едва держался в седле Ван-хан. В короткой схватке с найманами его ударили мечом по голове. В первое мгновение ему показалось, что вылетели глаза и треснул череп. Но глаза остались на месте, ничего не сделалось и черепу - тангутский шлем с золотым гребнем спас ему жизнь. Только очень уж болела голова.

Тьма душной ночи плотно обволакивала всадников. Он никого не видел рядом, а шум в ушах мешал и слышать, но ощущал, что сын все время держится рядом. Вот он притронулся рукой к его плечу, тихо окликнул:

- Отец...

- Что тебе?

Сын наклонился, дыхнул в ухо:

- Воины и нойоны поворачивают назад.

Ни о чем не хотелось говорить, тяжело было даже думать. Лишь на короткое мгновение вспыхнула тревога, но тут же угасла, смятая неутихающей головной болью. Отозвался с равнодушием:

- А-а, пусть...

Навалился животом на луку седла, обнял шею коня, уткнулся лицом в гриву, пахнущую потом. Тук, тук - стучали копыта. Бум, бум - отзывалось в голове. И надо же было ставить коня на подковы... Он - ван, и конь у него должен быть на подковах. Он - Ван-хан... И убегает на подкованном коне.

- Отец...

- Ну, что опять?

- Где мы остановимся?

- Не досаждай мне, Сангун.

Забытье, как влажный туман, наплывало на него, покрывало тело липкой испариной. Стук копыт отдалился, заглох.

Его растормошил докучливый Нилха-Сангун. Осторожно, сжимая зубы, выпрямился. Они стояли в редком лесочке. Вершины деревьев дымились в пламени зари, были черны, как обугленные. Внизу, в сумраке, булькала вода. Кони хватали высокую сырую траву, торопливо жевали, гремя удилами. Кроме сына тут были и нойоны - Хулабри, Арин-тайчжи, Эльхутур и Алтун-Ашух.