Он родился в селе Засулье, в трех верстах от Ромен, где с хорошие решета бывают шапки подсолнухов, а гарбузы пуда по два, где серые волы не меньше хваленых зубров, а борова в сажа, как бегемоты, и где так звонко и занозисто хохочут дивчата на вечорницах, что аж дух занимает у хлопцев.

- Тату, - говорил он маленький, когда отец собирался везти на волах солому в Ромны. - Купить мене бубон, - я буду грать!

А грузный, с широчайшим очкуром, отец отвечал:

- Ты, хлопчик, и без бубона граешь, хочь з хаты тикай!.. Бу-бон!

И когда тот приставал, идя и канюча за возом, то даже гнался за ним с батогом.

Однако привозил ему глиняную свистульку или пищалку и ждал, когда она провалится в дыру его кармана и пропадет бесследно.

Была скрюченная трясучая бабка, как все бабки, возившаяся и воевавшая с поросятами, и часто привередливый пацюк опрокидывал ее кислое корыто с помоями, а бабка ворчала сокрушенно:

- У-у, подлюга!.. Ему як бы кору, як бы вуголя, то вiн бы iв, а як шо доброе, то ты не йiсы, полiщук триклятый!.. Це ж люди iлы!

Был дед, который зимою больше лежал на печи, укутавшись кожухом, а летом выходил греться на солнышко, и дома и на солнышке все сосал люльку.

И уже плохо различал он глазом и ухом и, слыша чириканье кругом в летний день, спрашивал его, внучка:

- Шо ж це таке усе свиринчить, га?

Внучек только махал досадливо и важно рукой:

- Одчепись!

Перед сном он молился за них обоих, за бабку и деда. Но в хате жила еще под печью рябая жаба, и иногда она выползала и шлепала животом по полу. Не то, чтобы он ее боялся, но была она ему очень противна, и, молясь на сон грядущий, в углу, перед иконой, на коленях, он бормотал:

- Помилуй, господи, дiдусю и бабусю... а жабу не треба!

Бабка пугалась.

- Шо це ты, неслух!.. Хиба ж от так можно?