Злоба и страдание блеснули в глазах Фаворского. Молча подошел он, хватаясь за стены, к полке, где, аккуратно сложенная, желтела пачка тоненьких, четвертаковых книжек, бросил их с размаха на стол так, что, дрогнув копотью, прыгнул огонь в лампе, и грозно сказал:

- Мои постоят! Циник - я раздену тебя!

- Сию минуту. - Чугунов плотно пощупал книжки. - По гривенничку принимаю, ежели ставишь.

- По гривенничку! Хорошо. Чугунов, мечтал ли ты... в детстве... быть великим героем? А?

- Пороли меня, - сказал, тасуя карты, Чугунов.

В натопленной комнате, медленно выступая по холщовой дорожке, появился котенок. Наивно прищурившись на игроков, сел он и стал умываться. За окном белели снежные кресты кладбища. Звонко бил в чугунную доску сторож.

- Лессинга! - говорил Фаворский. - Пять.

- Семь.

- Свифт и Мольер!

- Прикуп. Четыре!

- Очко. Жри.

- Кого еще?

- Байрон. Нет, стой: полтинник. Байрон, Наполеон, Тургенев, Достоевский и Рафаэль.

- Много! Сними!

- Снял... Рафаэля.

- Ну, ладно. Мои: девять.

- Моцарт!

- Шесть!

- Тэн!

- Семь.

- Стэнли и Спенсер!

- Должно, англичане. Пять!

- Два. Мещанин, ты дьявол!

- Нет-с, Чугунов. Мы по лесной части.

- Данте, Гейне, Шекспир!

- Тебе сдавать.

- А где, мещанин, водка?

III

У свежей, еще пустой могилы, вспухшей по краям от мерзлой земли, выброшенной наверх заступом, качался подвешенный к палке фонарь. Могильщик ушел в сторожку подкрепиться; сторож, в складчину с ним, купил рябиновой, а горячая уха кипела на огненном шестке паром и брызгами.

Глухо, тихо было вокруг свежей могилы, ожидающей неизвестного своего хозяина. Под снежными елями войском стояли бесчисленные кресты, напоминая беспомощно распростертые руки странных существ. Мерещились во тьме решетки, следы по снегу вокруг них, покорные следы живых, вздыхающих у могил. Свет фонаря падал на заступ, брошенные тут же рукавицы и мерзлую глину.