Большинство не хочет терпеть, долго трудиться. Легче убить.

(Выписка из полученного агентурным путем письма с подписью «Сова»: «Почему не написали об убийстве С. А.? (великий князь Сергей Александрович, убитый эсером Каляевым. — Авт.) У нас слышны по этому поводу, преимущественно среди рабочих, такие речи: „Собаке собачья смерть“. Я лично так этому обрадовалась, что вы и представить себе не можете. Как хорошо, что одним подлецом стало меньше. Молодцы С.-Р. — как удачно они действуют».)

Радоваться убийству было в обычае общества. Террор стал божеством.

Старейший кадет И. Петрункевич заявляет о невозможности для партии осудить террор, ибо это явилось бы «моральной гибелью партии».

Александр Солженицын, приводя эти слова Петрункевича («Март семнадцатого»), не ужасается, нет. Он свидетельствует об обреченности реформатора.

Дух убийства, жажда немедленного переворота, романтизация всякого насилия и всяких террористов — вот воздух времени. Им дышат, опьяняясь все сильнее: рабочие, гимназисты, студенты, чиновники. Опьяняется интеллигенция, великая русская интеллигенция (и не великие, рядовые интеллигенты), погружаются в завораживающие сны.

Отсюда — шаг до бездны, которая поглотит их всех и превратит Россию в «бездыханный труп» (Н. Бердяев).

И маленький стальной щит в портфеле премьера!

А рядом со сталью — проекты аграрной реформы, разрушающей русскую крестьянскую общину, эту великую народную крепость и великую темницу.

Столыпин должен был успеть, прежде чем погибнет, наверстать упущенное за пятьдесят лет, дать то, что должно было быть дано крестьянину на следующий день после освобождения, то есть 19 февраля 1861 года, — личную свободу распоряжаться своей землей.

Сколько ему отпущено времени? Кто в России его поддержит?

Александр Васильевич Кривошеий, правая рука Столыпина, завершивший политическую карьеру премьер-министром правительства юга России в Крыму, говорил на встрече с журналистами в июне 1920 года: