У меня в молодости была знакомая, хорошо знакомая, семья министра. Я часто бывал у них в доме. Да, он был министр, по тем временам в нашей жесткой административной системе это серьезная должность. Но он был из детдома. И жена у него детдомовка. И он так и остался детдомовцем, до конца своих дней. Он свой социально-психологический мир не покидал, хотя в смысле социального движения, конечно, произошла колоссальная перемена. Но он остался самим собой. Он научился играть эту роль, но как человек не покинул свою почву. Замечательно себя чувствовал, не испытывал никаких проблем, потому что сумел воспользоваться своей административной властью для того, чтобы все подстраивались под его мир, происходило неосознанное насилие. Незаметное этакое насилие, потому что какой-нибудь рафинированный интеллигент, из интеллигентной семьи третьего поколения, со всеми своими правилами поведения, приходил на прием изысканный, а там - по-простому, по-народному. И вынужден был пристраиваться к этому, с его, представьте, замечательными "народными" словами.

Одно дело профессиональная зависимость, или социальная, или функциональная, от человека, а другое дело, когда это затрагивает человеческую зависимость, когда я вынужден быть не самим собой, играть в твою игру, в игру твоего социально-психологического мира, в котором вот это - ценно, а в моем оказывается - ничто. Зато в моем мире вот это ценно, а в твоем - ничто. Это не сводится к простому анализу ценностных структур людей, потому что ценностная структура только скелет, а свой социально-психологический мир - это плоть, это дыхание, он пропитывает мельчайшие детали поведения, думания, мечтания.