Я ткнула стволом пистолета куда-то в его толстую задницу и, угрожающе понизив голос, процедила фразу, которую совсем недавно слышала в каком-то голливудском полицейском боевике:

– Если ты, козел, вздумаешь пошевелиться без моего разрешения, я прострелю тебе твои паршивые яйца и тебе больше незачем будет смотреть на женщин…

Вспомнив, в какой из своих карманов он сунул мои деньги, я вытащила двести долларов и положила в сумочку, какую-то российскую бумажную мелочь я засунула ему обратно в карман. Убедившись, что оружия в карманах у него нет, я скомандовала:

– Быстро за руль! И поехали, урод! Мне утром в Москве надо быть…

Он с готовностью бросился в кабину. Я уселась на свое место. Машина вновь рванула по ночному шоссе, и первое время мне казалось, что даже мотор гудит как-то нервно, словно передавая состояние водителя. А может быть, это я сама нервничала…

Минут десять он сидел молча, переваривая инцидент, потом начал смеяться, поглядывая в мою сторону. Мне было не до смеха, с одной стороны, а с другой – я не хотела никакого с ним компромисса, настолько противна мне была его рожа. Но он упорно смеялся, давая понять, что смеется над самим собой. Меня его смех раздражал, я не хотела с ним разговаривать, видеть, слышать…

Я его терпела только в силу необходимости. Если бы это было возможно, я с удовольствием выкинула бы его из кабины и поехала дальше одна. Но при первой же проверке я погорела бы так, что уже не выкарабкаться. Пусть уж везет, ну его к чертям собачьим! Только пусть помалкивает. Мне нужно было попрочнее закрепить столь стихийно сложившееся распределение ролей между нами.

– Где это ты стрелять так выучилась? – спросил он меня между двумя приступами смеха.

– Когда таких вот, придурков, как ты, шлепала… – проговорила я, стараясь, чтобы за моим безразличным тоном чувствовалась откровенная угроза. – Чтобы смеялись поменьше…

Смех его резко оборвался.