"Его мозг в огне", - подумал Коломб.

Эбергайль действительно смотрел внутрь себя. Глаза его остановились на Коломбе и вспыхнули: он увидел еще одну шею, в которую без труда сунул топор.

- Во имя науки ответьте мне на некоторые вопросы, - кротко сказал Коломб, - это, может быть, развлечет вас.

- Развлечет, - сказал Эбергайль.

- Как вы совершили преступление?

- Два выстрела.

- Нет, - пояснил Коломб, - мне хочется знать иное. Совпало ли ваше представление о преступлении с действительностью?

- Да. Я очень долго обдумывал это. Я был уверен, что он, выходя от моей жены в увидев меня с револьвером, сделает шаг назад, раскрыв рот. Затем он должен был закрыться рукой снизу вверх. В следующий момент я выстрелю ниже его локтя два раза, зная, что скажу: "а-га!", и он попятится, затем упадет сам, нарочно притворяясь убитым, чтобы избегнуть новых выстрелов, но, падая, умрет через пять секунд. Все произошло именно так; некоторое актерство в его падении я заметил потому, что он закрыл левой рукой глаза и упал, повернувшись ко мне спиной вверх. Я прострелил ему сердце. Он не мог умереть стоя и падать, делая такой ненужный жест, как закрытие глаз. Следовательно, он был жив, падая; и знал, что делает.

- О чем думали вы эти дни?

- О шее и топоре.

- А сегодня? - записывая, сказал Коломб. - Сегодня вы думали, мой друг, конечно, о количестве времени, остающемся вам, не так ли?

- Нет. О топоре и шее.

- А сейчас?

- О топоре и шее.

- Можете ли вы говорить со мной о моменте оглашения приговора?

- Нет, - злорадно сказал Эбергайль, - я, к счастью, не могу более думать и разговаривать ни о чем, кроме шеи и топора.

II

На рассвете спавший Эбергайль вскочил, дико крича, умоляя о пощаде, угрожая и плача. Его разбудил долгий звон ключа. Он тотчас, пока еще не открылась дверь, выхватил из окрашенного сном сознания самое дорогое, что у него было теперь: точное переживание удара по шее - и замер, окаменев. Вошел начальник тюрьмы, без солдат, и тотчас же притворил дверь.