– Нет.

– Дина Павловна по примеру родителей тоже состояла в партии. А когда началась перестроечная смута, наверное, за год до злополучного ГКЧП, поддавшись убеждениям заядлых перестройщиков, сожгла свой партбилет. Узнав об этом, Ядвига Станиславовна прокляла дочь и даже не сообщила ей о смерти Павла Григорьевича. Так и не попрощалась Дина с отцом, не проводила в последний путь. После приезжала в слезах, но мать на порог дочку не пустила. Вот до какой степени волевой характер…

– Где она теперь? – спросил Бирюков.

– В Москве у сына. В прошлом году прибаливать стала. Возраст сказался. В одночасье по осени продала дом со всей обстановкой, упаковала баульчик и налегке отбыла в столицу.

– Не только старческое здоровье заставило Саблину уехать отсюда, – сказал участковый. – Имелись у меня сведения, что рэкетиры стали ее донимать. Несколько раз заводил разговор с Ядвигой Станиславовной. Предлагал, давай, мол, организуем задержание вымогателей с поличным. Бесполезно. И слышать об этом старуха не хотела. Хоть и волевой, как ты говоришь, у Саблиной характер, но, видать, перед «качками» она слабоватой оказалась.

– Возможно, возможно, – закивала головой Анфиса Васильевна. – Наслушавшись по радио да телевизору об организованной преступности, однажды полюбопытствовала у нее: не страшно ли заниматься коммерцией? Дескать, сколько уж людей погибло на торговом бизнесе… Саблина зло на меня посмотрела: «Не пугай! Без тебя пугачей хватает».

– Фамилия вроде знакомая, но вспомнить внешность Саблиных не могу, – признался Бирюков.

– Всех пенсионеров в районе, Антон Игнатьевич, не упомнишь, – ответил участковый. – Павлу Григорьевичу, когда умер, было за восемьдесят.