Угрозы его вторятся готическими сводами и заставляют трепетать подобострастных вассалов. Наконец патер возвышает голос вечерней молитвы, и все домашние на коленах читают за ним "Gredo" ["Верую" (лат.)] и "Ave Maria" ["Хвала тебе, Мария" (лат.)]. Земные поклоны заключают молитву; каждый целует распятие, и вот огни замелькали по коридорам, голоса едва перешептываются с отголосками; но скоро умолкает самый шелест шагов, и мертвый сон воцарился повсюду.

Золоторогий месяц едва светит сквозь облако; дремлющий лес не шелохнет, и черная тень башен недвижно лежит на поверхности вод. Изредка дуновенье вспорхнувшего ветерка струит складки знамени гермейстерского, и, ниспав, они снова объемлют древко. Одно мерное бренчанье палаша часового раздается по степам замка. То, опершись на копье, он погружает наблюдательные взоры свои в темную даль, - то, в мечтах об оставленной родине, о далекой невесте, напевает старинную песню. Он поет:

О звуки грустные, летите

К моей красавице Бригите!

Давно меня мой добрый конь

Умчал дорогою чужою;

Но не погас любви огонь

Под тяжкой бронею стальною.

А ты, в родимой стороне,

Верна иль изменила мне?

В походах дальних, на пирах,

Опершись в боевое стремя,

Ты мне казалася в мечтах:

Я вспоминал былое время

Наяве с милой и во спе;

А ты грустишь ли обо мне?

За честь твоих, Бригита, глаз

Не первый ланец изломался,

И за тебя твой шарф не раз

Моею кровью орошался.

А ты, в далекой стороне,

Готовишь ли награду мне?

Богатый изумруд сверкал

На нежной шее девы пленной,

Я для тебя его сорвал

Рукой любови неизменной.

Для золота, для красоты,

Ужель мне изменила ты?

Я видел смерть невдалеке:

На камнях Сирии печальной

Мой конь споткнулся - и в руке

Меч разлетелся, как хрустальной,