— Ладно, дядя, будь по-твоему. Холодно сегодня — погода не та, чтоб с тобой разбираться. Но с завтрашнего дня придется платить как раньше. И мы придем. Все придем. Понял? Придем получить то, что нам причитается. А тебя — тебя чтоб тут не было. Так что застегни пиджачок, не пугай нас своей пукалкой, и уматывай домой. Там тебе будет лучше. Поверь мне.

Все четверо гуськом потянулись на улицу, в открывшуюся дверь задул холодный ветер, а потом его словно откусил металлический щелчок: дверь захлопнулась. Ло глянул на меня вопросительно, а я постарался придать своему взгляду как можно больше уверенности.

— Твоя думай — это все?

— Может быть. Не знаю. Хорошо бы, конечно, мне обойтись после этого без химчистки.

Протянув мне засахаренную грушу, таявшую во рту, старик сказал:

— Моя так не считай. Юнцы — ума мало, гонору много. Им обидно стало. Завтра они приходи. Завтра будет больсой сум.

Я только пожал плечами, продолжая жевать. Что я мог на это ответить?

Вот какое интересное дело: засахаренная груша, ничего не весит, чуть подержишь во рту — превращается в сладкую водичку, а в желудке тяжесть страшная. Или на душе?

Всю неделю взлетали ракеты, лопались шутихи, крутились огненные колеса фейерверков. Однако первые девять дней — это были совершенные пустяки по сравнению с десятым днем китайского Нового года. Тут уж началось натуральное светопреставление: на каждом переулке с грохотом рвались заряды, выпуская в небо по двести-триста разноцветных ракет, в воздухе висела пороховая гарь от горящих и пар от сгоревших, а из окон и с крыш продолжали пулять, озаряя яркими сполохами небосвод. Идеальная пора для окрестной шпаны прошерстить округу и пострелять друг в друга — и не только.

Мы с Ло открывали магазин в обычное время, чтобы не вводить рэкетиров в искушение сжечь, не в силах добраться до нас, весь дом. Прочие заведения были закрыты на праздники, и потому старый китаец едва успевал отпускать посетителей. Когда выдалась спокойная минутка, он рассказал мне, откуда пошла традиция отмечать Новый год десять дней подряд.