Лампа оказалась на том же месте, где держал ее отец. Дом не ограбили. Собственно, здесь нечего было взять. Черкесов после похорон отца из дома ничего не увозил – рухлядь ему не нужна. Керосин он нашел в бутылке на той же полке, где стояла лампа. Еле-еле зажег лампу, огонек едва тлел, давал мало света. Все же и этого света было достаточно, чтобы Черкесову стало легче. Поставив лампу на стол, он тяжело опустился на стул и замер. Ни о чем не думал, ничего не хотел, просто смотрел на огонек. И так сидел до тех пор, пока не замерзли ноги.

Черкесов достал из пакета коньяк, открыл его и выпил из бутылки добрую половину, выкурил подряд пять сигарет. После этого подошел к кровати, рухнул на нее, не снимая ни шапки, ни дубленки, ни обуви. Он ощущал дикую, нечеловеческую усталость. То ли она, то ли коньяк подействовали – Черкесов уснул, хотя в его положении людям наверняка не до сна…

Проснулся Василий Романович от холода. Холод пробрался под дубленку, костюм и рубашку, заледенели ноги. Черкесов сразу вспомнил вчерашний взрыв и собственный побег, неуклюже сел на кровати. Сквозь ставни просачивался дневной свет. Значит, уже утро. Он спустил ноги с кровати, поставил их на пол и пошевелил пальцами, те едва двигались. Как же согреться? На столе стоял коньяк.

Черкесов добрался до бутылки, отпил и поморщился. Да, пить натощак коньяк – не самая приятная штука. Он порылся в пакетах, достал копченую курицу, успевшую хорошо охладиться, и принялся поедать ее, медленно ворочая челюстями. Потрясение не прошло. Он вновь видел пылающий «самурай», думал о Федьке, ощущал огонь на теле, будто сам сидел вчера в горящей машине. Стало жарко. Не вытерев жирных от курицы рук, Черкесов растянул узел галстука, душивший его со вчерашнего вечера. Он съел половину курицы, запил минеральной водой и закурил. Сигареты покупал для вдумчивой паузы, вот и пришла она – пауза, когда необходимо подумать.