Между собой они относятся с добродушным юмором и большим сочувствием к чужому горю. При всей общеславянской покорности и смирении у крестьян много самоуважения и гордости. "Я сам себе господин, - говорят они, - я сам над собою барин!" Им вовсе не нравится, если, обратившись к мужику, назвать его "дяденька", "братец" или "любезный". "Мы тоже всякое деликатное обращение понимаем и знаем, - по отчеству нас не горазд бы трудно величать!"

Поживши в крестьянской среде некоторое время, начинаешь понимать их точку зрения. Незначительное чиновное лицо кажется крестьянам недосягаемо высокой величиной, и всякое появление кокарды в деревне производит сенсацию и волнение. Каждое слово прибывшего запоминается и потом передается от одного к другому.

Народ ценит всякое выражение внимания и ласковости со стороны начальствующего лица: оно разносится немедленно по всей деревне и создает прибывшему "начальству" массовую симпатию крестьянской среды. "Хороший у нас земский барин, внимательный, всякого выслушает, расспросит, в полности хочет обо всем правду узнать. А вот в соседнем участке, не приведи Бог, какой барин! Ему не смей что-либо объяснять, сейчас гыркнет: "Молчать! Не рассуждать! Нечего мне зря с вами болтать! Слушаться, что я приказываю, и кругом марш!.."

Барина, поговорившего "по душе да по-хорошему", крестьяне готовы на руках носить. Строгость вовсе не исключает симпатии населения: напротив, "серый народ" любит и ценит строгих начальников, если только строгость связана с порядком, точностью и твердостью сказанных слов, и если начальник доступен просителям. Крестьянин бывает очень тронут, когда видит, что кто-то бескорыстно заботится о нем.

К крестьянам постоянно возвращается мысль о том, что они "отрезаны от правды", что всякий может их обидеть, но живет вера - где-то там далеко в столице живет Царь, и "если только до Царя дойти, то всякая помощь будет..."