— Почему вы уверены, что вы сангвиник.

— Потому что я читал о разных типах. Мне это больше всего подходит.

— Вы были долго за границей. Синдромом эмиграции не страдали?

— Было… было…

— Как это проходило?

— У меня была стопроцентная ностальгия, когда я уехал.

— Как это выражалось поведенчески?

— Поведенчески… не распаковываются чемоданы потому, что мы приехали временно. Противодействие жене на все её желания купить дом или квартиру. Зачем это нужно. Лучше снимать так как всё равно уедем. Первая эмиграция с 91 по 93 был ностальгический синдром очень сильный. Когда я вернулся в 93, победил на выборах, был депутатом, я понял, что я уехал из страны и вспоминал о стране, которой уже на самом деле уже нет. Это меня абсолютно излечило от этого синдрома эмиграции.

— Поэтому вы потом взяли и уехали второй раз без мучений?

— Абсолютно верно.

— А в чём у вас проявлялся синдром эмиграции? В пустоте…?

— Нет… просто ограничение себя от ассимиляции… от проникновение в их общество. Моя жена абсолютно ровно делала всё наоборот. Она заводила английских подруг, она изучала английский.

— А в эмиграции у вас не приходили мысли о суициде?

— Не… не… не было… не

— Не было пустоты, подавленности?

— Hет.

— Вы были в эмиграции в Англии, а там низкие депрессивные серые облака…

— Я в эмиграции весь мир объездил. Это заблуждение. В Лондоне всегда солнышко светит. Я боролся с ассимиляцией. Я говорил им всегда как грузин по-русски.

— От ностальгии как лечились.

— Очень просто… приехал, а страна не та. То есть ты начинаешь вспоминать о том, чего уже нет.

— В одну и туже реку два раза не войдёшь. Исчез объект ностальгии.