Ячевский неохотно ждал продолжения уныло-беспредметного разговора; все подневольные жители города и пригородных деревень прочно, основательно надоели друг другу. Но гости молчали; изредка, за окном, судорожно скрипели полозья, слышался глухой топот; тараканы, пользуясь темнотой, суетливо шуршали в обоях. Молчание продолжалось довольно долго, делаясь утомительным; Ячевский сказал:

- Гангулин, вы спите?

- Нет. - Гангулин откинулся на спинку стула. - А так, просто, говорить не хочется. А разговор я послушал бы; даже не разговор, а чтобы вот сидел передо мной человек и говорил, а я бы слушал.

Ячевский лег на кровать, закрыл глаза и сказал:

- Я раньше был очень разговорчив и сообщителен, а теперь выветрился.

- Почему? - рассеянно спросил Кислицын.

- А так. Жизнь. Сухая молодость и три года в снегах - прохладное состояние души.

- Слушайте, - после небольшого молчания таинственно заговорил Кислицын, - вот вам обоим задача. Дня четыре тому назад мне нечто приснилось, не помню - что, и я проснулся среди ночи в страшном волнении. Это я потому рассказываю, что ко мне сейчас, в темноте, вернулось то настроение. Было темно, вот так же, как теперь, я долго искал свечу, а когда нашел, то сон этот, - как мне показалось спросонок, заключавший в себе что-то лихорадочно важное, - пропал из памяти; осталось бесформенное ощущение, которому я никак не могу подыскать названия; оно, если можно так выразиться - среднее между белым и черным, но не серое, и чрезвычайно щемящее... На другой день, неизвестно почему, только уж наверное в связи с этим, стали в голове рядом три слова: "тоска, зверь, белое". Они нет-нет вспомнятся мне, и тогда кажется, что если обратно уяснить связь этих слов - я, понимаете, буду как бы иметь ключ к собственной душе.

Он замолчал, потом рассмеялся и стал курить.

- Это мистика, - наставительно произнес Гангулин, - а ты - тоскующий белый медведь!

Кислицын снова рассмеялся грудным детским смехом.