Вот странный факт: если родителя оплакивают ребенка, умершего в ранние годы, это оплакивание и в своем подлинном содержании, и в глубочайших импульсах является только отражением в душах родителей того, что переживает ребенок. Дитя остается здесь, и то, что оно чувствует, проникает в души тех, кто оплакивает его, вызывая импульс. Это — боль сострадания, это в действительности боль и скорбь самого ребенка — то, что испытывают родители — они, безусловно, приписывают ее себе, но это только печаль сочувствия. Поймите меня правильно, мои дорогие друзья, мы должны принять выражение, которое я собираюсь употребить в разумном смысле, не придавая ему вторичного значения. Мы можем сказать: если умирает молодое существо, то мы одержимы болью собственной души умершего (мы «одержимы» в нормальном смысле, что не является вредным), он живет в нас, и то, что выражается как боль — это его жизнь в нас.

Иное дело, когда мы оплакиваем старого человека, покинувшего нас. Здесь горе не является отражением того, что живет в умершем, так как он действительно может получить то, что живет в нашей душе, он сам не теряет нас. Невозможно для нас быть одержимыми его болью, его чувствами потому, что он увлекает нас за собой. Он не теряет нас. Поэтому эта боль, это оплакивание есть эгоцентрические боль и оплакивание. Это не подразумевается как упрек, так как и боль, и оплакивание тут оправданы, но необходимо отличать эти два рода оплакивания.

Поговорив таким образом об оплакивании наших ушедших и о том пути, на котором мы продолжаем жить вместе с ними, перейдем теперь к рассмотрению самих умерших.