О, эти маленькие глазки зверя!

Пахнет сосновым лесом; за стенами бушуют птичьи стаи. Тепло. Клочок синего неба проглядывает в широкую расселину над головою. Ночью буря сорвала солому.

Зверь лязгает железом, издает жалобное урчанье. Звук глухой, придушенный, ползущий из глубины, из нутра. Пасть сомкнута; шумно дышат розовые влажные ноздри; туловище покачивается из стороны в сторону.

- Лакать, чай, захотел? - тихо спрашивает прикованный к стене человек. Он молод, загорелый, широкоплечий, в белой заплатанной рубахе. Поднялся с соломенной подстилки, сутулясь, отступает к стене.

Неподвижно смотрят они друг на друга в глаза.

- Э-эх, поведал бы я тебе, как бобыль за жар-птицей охотился да и в капкан попал... Что наша доля с тобой? Хоть топись, хоть давись! И та не наша. Плохо, Тереха! Судьба дуреха...

Медведь, прислушиваясь к голосу человека, издает звук, похожий на стон.

- Не скули! Не подобает! - оживился парень, глядя в глаза зверю. Бог терпел и нам велел... Какой ты веры, не ведаю, но и ты - божья тварь. Да и такой же, как и я, бобыль - непашеный, безземельный...

Медведь положил морду на землю, выпустил когти... сверкнули влажные белки.

- Так-то, милый! - вздохнул молодец, напрягая могучие мускулы. Пошто нас мать родила, не видавши дня прекрасного! На посмех людям пустила по миру!

Медведь медленно поднялся, стал на задние лапы, замер.

- Ага, слушаешь! Так вот... Живем мы с тобой, яко святые... Во узах, во тисках, в подвижничестве... Владыка наш, боярин Колычев, сатане в дядьки записался.

Медведь заревел, грузно подался вперед. Тяжелым, едким духом пахнуло от него.

- Ты, идол! - попятился парень. - Сожрать меня восхотел? Э-эх, кабы на воле, сошлись бы мы... Загрызешь - тому так и быть; побит будешь шкуру с тебя сдеру...