- Что ты там делаешь, Михась?

- А правда, - заговорил он дрожащим голосом, запинаясь на каждом слове, - правда, что мама сидит теперь с Лелей в зеленой гостиной у огня и думает обо мне?

- Возможно. Почему у тебя так дрожит голос? Ты не болен?

- Нет, у меня ничего не болит, но мне очень холодно.

Я немедленно приготовил ему постель и стал раздевать его, с жалостью глядя на его худенькие коленки и руки, тонкие, как тростинки. Потом заставил его выпить чаю и укрыл чем только мог.

- Теплее тебе теперь?

- О да! Только голова немножко болит.

Бедная голова, ей было от чего болеть. От усталости он скоро уснул, тяжело дыша во сне своей узкой грудью. Мне тоже нездоровилось, и, уложив, наконец, его и свои вещи, я тотчас же лет. Задул свечу и уснул в ту же минуту.

Около трех часов ночи меня разбудил свет и монотонное, так хорошо мне знакомое бормотание. Я открыл глаза, и сердце у меня беспокойно забилось. На столе горела лампа, перед ней в одной рубашке сидел над книгой Михась; щеки у него пылали, глаза были полузакрыты, как будто он напряженно силился что-то запомнить, голова откинулась, а сонный голос упорно повторял:

- Coniunctivus: Amem, ames, amet, amemus, ametis...

- Михась!

- Coniuctivus: Amem, ames...

Я схватил его за плечо:

- Михась!

Он проснулся и удивленно заморгал глазами, как будто не узнавая меня.

- Что ты делаешь? Что с тобой, дитя -мое?

- Повторяю все сначала, - ответил он улыбаясь, - мне нужно завтра получить "отлично"...

Я схватил его на руки и отнес в постель. Тело его обожгло меня, точно огнем. К счастью, доктор жил в этом же доме, и я немедленно его вызвал. Ему не пришлось долго размышлять, с минуту он послушал пульс ребенка, потом положил ему руку на лоб: у Михася было воспаление мозга.